In Gods We Trust

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » In Gods We Trust » Незавершенные эпизоды » (01.03.2014) Дай мне полчаса


(01.03.2014) Дай мне полчаса

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[AVA]http://savepic.org/6184658.png[/AVA]
[SGN]http://savepic.org/6185682.gif[/SGN]
Время действия: 1 марта
Участники: Арес, Янус, Уицилопочтли, Миктлантекутли
Место событий: Миктлан
Описание: приключения в стране смерти. Очень много ацтеков (живых и мертвых). Два римских бога (живой и мертвый). Очень темно, очень глубоко и очень хочется домой!

Отредактировано Ares (2014-11-02 21:37:15)

0

2

[AVA]http://savepic.org/6189640.png[/AVA]
Сначала он долго падал. Несколько дней, а может быть – часов. Или это произошло мгновенно – после смерти понятия времени и пространства расплывались и давались очень тяжело. Внутренности (которых на самом деле не было, но ощущалось это так, будто они были) скручивались в плотный клубок и липли к позвоночнику. Он смотрел глазами, которых не было, на свои выставленные вперед руки – и рук не было тоже. Он чувствовал, как его несуществующие пальцы упираются в устремленные вверх потоки воздуха (были ли они реальными?), и это чувство было единственным.
Его не мучили ни страхи, ни мысли, ведь не было головы, в которой бы они уместились.
Наконец он упал. Или прекратил движение вниз, зависнув в пустоте. Или это пропасть прекратила свое движение вверх.
Марс шел вперед. Дольше, чем падал – так ему казалось. Но вполне возможно, что он стоял на месте, а темнота двигалась назад. Перед Марсом она не расступалась – просто проходила сквозь него. Или это он проходил сквозь нее. Это не имеет значения, ведь он был ничем.
Своих ног он не видел, и его фантомные ступни не чувствовали твердой поверхности, так что в какой-то момент ему начало казаться, что он парит над… Земли здесь не было.
Через много-много условных шагов, через сотни воображаемых миль и часов он начал обретать материальность. И вместе с телом, которое становилось настоящим, настоящей становилась и окружающая среда.
Сначала появилась голова. Марс чувствовал горечь в пересохшем рту, привкус крови на губах, чувствовал ветер, холодом обдающий щеки и пот, выступивший на лбу. Он теперь слышал и (теперь уже наверняка) видел чернеющую впереди, позади и по сторонам пустоту. Одна лишь голова, а чувств уже так много. Что же будет потом?
Потом появились ступни. От головы их отделяли почти два метра пустоты. Марс все еще шел вперед , ведь отсутствие коленей и бедер – вовсе не повод останавливаться. Совсем недавно у него не было и этого. Его конечности двигались синхронно – ступни не обгоняли и не отставали от головы.
Затем – кисти рук. Остальное тело появлялось как положено – сначала отрастали кости, они обрастали мышцами, тканями и кровеносными сосудами, сверху покрывались кожей и волосяными покровами. Марс сунул руку в пустоту между голыми ребрами  - и едва успел ее отдернуть до того, как нижняя и верхняя половины его тела соединились.
Вместе с его телом преображался ландшафт. Под ногами появилась голая серая земля, над головой  - свинцовое небо, а по бокам – горы. Всего лишь две, но огромные – их вершины скрывало небо.
Это был ужасающий своей однообразностью пейзаж, но после пустоты он показался Марсу очень интересным.
Он остановился, чтобы осмотреться и выбрать  дальнейший путь.
Собственно, выбора и не предоставлялось – единственной дорогой была узкая тропа между двух гор. Ее Марс и выбрал.
С каждым шагов горы оказывались все ближе, их выступы нависали над головой и редкие камни неизвестной породы падали на голову. Марс поднял один с земли и раскрошил в ладони – так приятно было чувствовать что-то (что угодно), кроме пустоты – а потом облизал пальцы. В ноздри ударил запах пыли, но никакого вкуса он не почувствовал. Может, потому, что в жизни он никогда не пробовал камни?
Он шел очень долго и остановился, чтобы перевести дух. Проем между гор здесь был настолько узким, что Марс касался камня плечами. Он склонился и уперся ладонями в колени. На землю перед ним упал заостренный с одного конца прозрачный камень. Марс поднял его с земли.
- Кто ты такой? – спросил гулкий голос. Отчего-то Марс знал, что он принадлежит горе, находившейся слева от него.
- Меня называют Марсом, - ответила правая.
- Как шоколадку? – спросила левая и задребезжала, смеясь. Камни посыпались сверху, а  потом засмеялась вторая гора – и камни посыпались и справа.
Смех был так силен, что горы не смогли устоять на месте. Они начали сдвигаться навстречу друг другу, а камни продолжали сбегать по отвесным склонам.
Ужасный грохот резал слух и эхом проносился по узкому коридору.
Марс не хотел, чтобы его вновь обретенное тело превратилось в тонкую кровяную прослойку между двумя горами.
Он побежал. Так быстро, как только мог, но его новые ноги плохо слушались – они спотыкались и сбивались. Движения замедляли и сдвигающиеся каменные стены – они расцарапывали оба его плеча. Сначала они сдирали только кожу, но совсем скоро заскрежетали, соприкасаясь с оголенными костями.
Позади себя Марс оставлял едва заметные следы на земле и две яркие красные полосы на камне.
Под конец ему пришлось пробираться боком, а на последних нескольких метрах – ползком.
Он выбрался и едва успел выдрать ногу из стягивающейся расселины.
Горы с треском сошлись и перестали смеяться. Под конец несколько каменных обломков откололись и рухнули на землю.
Они больше не были двумя горами. Теперь это была каменная стена, которой ни вверх, ни в стороны не было конца – она преграждала путь назад.
Марс пока не мог понять, почему. Ведь он был мертв – какая теперь разница, куда идти?
А потом он отвернулся от гор и вдруг понял причину.
Из земли медленно поднималась огромная змея. Все ее тело было серым – такого же оттенка, что и грунт, из которого она выбиралась – только два глаза горели желтым.
Половина ее тела была скручена кольцом, а вторая простиралась далеко вверх. Она сливалась с серым небом и серой землей,  и только по глазам можно было понять, где именно находится ее голова. И по слюне, которая капала с раздвоенного языка, пенилась и разъедала землю.
Когда змея обнажила клыки, Марс решил, что она собирается нападать.
У него не было ни оружия, ни доспехов (да что там – у него не было и трусов).
Марс разжал ладонь и посмотрел на камень с заостренным краем. Посмотрел и решил, что этот бой ему не выиграть. Он принялся бы спасаться бегством, если бы был жив. Но он был мертв, и в этом было его преимущество.
Бой происходил молча. Змея оттесняла Марса к стене, нападала рывками, кусала, пускала яд, но не вырывала плоть. Несколько раз ему удалось ударить ее по морде – но этого было недостаточно, чтобы оглушить. Когда отступать было некуда, гадина опрокинула его на землю одним ударом хвоста. И прежде, чем Марс успел опомниться, обвилась вокруг него несколькими крепкими кольцами.
Все ее тело сокращалось, сжимало добычу сильнее, а яд дурманил разум и не давал возможности сопротивляться как следует. 
Когда змея решила, что победа за ней и открыла пасть, собираясь первым делом заглотить голову, в руке Марса снова блеснул тот камень.
Ведь у каждой вещи, которая падает в твои руки прямиком с неба, должно быть предназначение.
Он нанес удар в тот момент, когда враг не ожидал его – так Марс делал часто, но не каждый раз оказывался удачным. В этот раз ему повезло: он успел вспороть чешуйчатое горло до того, как пасть сомкнулась на его шее.
Змея дернулась, ослабела, пролила черно-багровую кровь и зашипела. Она не сдохла – вернулась туда, откуда взялась – под землю. Как будто в доказательство того, что здесь не место живым, а умереть дважды нельзя.
Марс глянул в воронку  на земле, оставленную змеей, стер кров со своего лица и пошел дальше.
Камень он не выбрасывал, но в руке его больше не было.
Примерно через сотню шагов стало тепло. Еще через сотню – жарко. Над головой по-прежнему были свинцовые тучи, но возле горячей земли плавился воздух.
Он прошел через безжизненную пустыню в первый раз. И во второй. Всего их было восемь, и каждую отделяла от следующей стена из  круглых камней-валунов.
У границы последней пустыни не было такой стены. Вместо нее – пологая гора, обойти которую было невозможно.
Во всяком случае – одна гора лучше двух. Марс просто понадеялся, что эта окажется молчаливой.
Он долго взбирался по горе, а потом долго спускался с нее. Его ступни были избиты и стерты, но боль не останавливала его. Он ведь мертв, теперь боль – ненужное чувство. Незачем было волноваться или бояться ее, ведь она не сможет навредить.
После первой горы на горизонте появилась вторая. За ней – следующая. И так восемь раз, и каждая гора была выше и круче предыдущей.
С последней горы он спустился до половины, а потом оступился и упал на землю у подножия. Может быть, он сломал руку или ногу, но это не помешало ему идти дальше.
Когда восьмая гора скрылась позади Марса, он увидел перед собой реку, чьим серым водам не было видно конца.
Он остановился в нескольких шага от берега, и тогда заметил припорошенный серой пылью рыжий меховой клубок у своих ног. Когда клубок поднялся на ноги, отряхнулся и зевнул, стало ясно, что это собака. Ее хвост был опущен, но выражение морды показалось Марсу достаточно миролюбивым.
- Ты голый, - сказала собака.
- Я знаю, - ответил Марс.
Они оба помолчали некоторое время.
- Если сядешь ко мне на спину, я перевезу тебя на другой берег, - сказала собака беспристрастным тоном (ну надо же!), будто ей не было до этого дело. Будто это не было ее работой – перевозить через реку души, прошедшие четыре испытания, к владыке Миктлана.
- Сначала расскажи, что это за место, - будто у Марса был выбор. Будто не для того он прошел ужасный путь, чтобы достичь этого…  этой…  прийти сюда.
- Это мой дом. А теперь и твой. Идем, - сказала собака, развернулась и засеменила к воде, не дожидаясь Марса.
Она была единственным (кроме самого Марса) цветным пятном на серой земле, под серым небом и в серой виде. И внушала гораздо больше доверия, чем черная пустота, смеющиеся горы и десятиметровая змея. И у Марса действительно не было выбора.
Он зашел в воду, которая оказалось теплой, по щиколотку и залез на собачью спину.
Пока они плыли, Марс все ожидал, что речные твари ухватят его за ногу и утянут на дно. Или сами вынырнут из воды, только чтобы сожрать его. Или вода превратится в кислоту и он в ней растворится. И хоть ни одна из этих мыслей не пугала его, все равно стало не по себе.
Противоположный берег представлял собой небольшой участок суши, который заканчивался выбитой в огромной стене каменной дверью. На двери был резной рисунок неизвестного содержания.
- Что теперь? – спросил Марс у собаки.
- Теперь будем ждать моего хозяина. Он вернется и подберет для тебя подходящее место, если никто из других богов не заберет тебя с собой. Но обычно они сюда не заходят, так что  -  Он подберет для тебя место.
- Я тоже бог, - Надеюсь, все еще бог.
- Это не имеет значения, раз ты оказался здесь. Жди.
На этом разговор был окончен – собака легла возле берега, подогнув под себя задние лапы.
Очень быстро она уснула, и с тех пор не отвечала Марсу, хоть он и пытался завести разговор.
Марс подобрал для себя одежду – выбрал то, что лучше всего сохранилось (что не рассыпалось в руках) из груды вещей на берегу.
Теперь на ближайшие сотни лет в его распоряжении был потускневший плащ, очень похожий на римскую тогу. Но не римская тога.
И он принялся ждать.
Много дней (так ему казалось) он сидел. Еще больше – стоял или расхаживал взад-вперед. Иногда он гулял по берегу, но когда отходил слишком далеко, собака просыпалась и звала его. Тогда возвращался, но находил собаку спящей.
Он изучил дверь, простучал ее во всех местах, куда смог дотянуться, но ни замочной скважины, ни тонкого камня не обнаружил.
Почему-то он решил, что должен продолжить ждать. Будто его ожидание – ступень на пути к чему-то.
У него было много времени, чтобы думать и вспоминать. Переживать заново, передумывать сотни раз, разговаривать с самим собой, спорить, пару раз даже доходило до драк…
Он разговаривал и со спящей собакой, и с закрытой дверью. Пытался открыть ее, как это делал Янус – строгим взглядом. Потом пустил в ход кулаки и камни, после – мольбы и уговоры, но ничего не вышло.
Однажды он решил уплыть, чтобы поискать другой путь, но только промок.
Заточенным камнем он пытался расковырять щель (скорее воображаемую, чем реальную) между дверью и стеной, когда берег озарила яркая вспышка.

+5

3

Янус не любил этого бога. Может быть, даже ненавидел. Во всяком случае, хотел, чтоб Марс раз и навсегда исчез из его жизни. Но Янус не желал ему смерти.
Ремеслом Марса был риск, он всё время играл с опасностью, но почему-то Янус не думал, что он может погибнуть. Он казался неуязвимым.
«Однажды я буду единственным, кому ты сможешь довериться. Из жизни в жизнь зло возвращается как зло. А любовь возвращается как любовь. Запомни, Марс. Из жизни в жизнь. Вечно».
Эти слова Янус сказал ему в один из благословенных дней, когда боги правили человечеством. Теперь же, спустя года, эти слова вернулись к нему напоминанием о долге – об обещании, которого он не давал, но тем не менее должен исполнить.
А что, если бокалы на самом деле ненавидят друг друга, и когда мы чокаемся, они бьют противника?

***
Янус вывалился из дверного прохода прямо посреди Миктлана. Лохматый, укутанный в пончо, мокрый с ног до головы, он держал в руках швабру, словно меч. На шее у него болталась связка апельсинов.
– И вообще... летать не умеешь – не выпендривайся! – крикнул он кому-то вдогонку, после чего проход закрылся, а Янус начал осматриваться вокруг.
Скорченная фигура нашлась у бесконечной стены – бог войны возился в каменной кладке, весь пыльный, грязный и, без сомнения, безумный.
– О, приветик! Как дела? Будешь апельсин? – Янус снял один со связки и кинул Марсу. Апельсин прилетел тому в грудь и упал на землю. Янус проводил его грустным взглядом. Им хорошо было вместе.
Он уселся на ближайший камень, осторожно, словно работал с взрывоопасным реагентом, поставил швабру рядом. Потом взял ещё один апельсин и стал его чистить, при этом не умолкая ни на секунду.
– Ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить, пока я сюда добирался. Дорога оказалась той ещё. Ядовитые скорпионы, хищные бабочки. Девочка-расчёска! Гроборог! Мне пришлось разгадывать загадки большого говорящего облака! Про апельсиновое поле я вообще молчу. Поверь, это слишком ужасно, чтобы вспоминать, – он даже тряхнул головой.
– Кажется, местные теперь называют меня Якатекутлем. Это почти как Янус, только Якатекутли.
Он наконец справился с кожурой апельсина, и она горсткой монет осталась лежать на земле. В воздухе повис стойкий цитрусовый запах. Янус разделил фрукт напополам, одну половину отдал собаке, вторую начал есть с завидным аппетитом.
– Я слышал, ты умер, – сквозь апельсин заметил он. И, прожевав, добавил:
– Хочешь знать причину, по которой я всё еще жив? Я всегда стою рядом с дверью.

[AVA]http://savepic.org/6231302.png[/AVA][STA]Этот парень был из тех, кто просто был из тех.[/STA][SGN]У местных богов была дурная привычка ходить по домам атеистов и бить стекла. (с)[/SGN]

Отредактировано Janus (2014-10-17 07:20:21)

+2

4

Древние римляне верили, что у бога-защитника и прародителя было три жизни. Если это так, то где, цербер их дери, еще две?!
Мгновением ранее вспышка как будто бы была далеко, но она стремительно приближалась и слепила привыкшие к темноте глаза (а новые глаза мало чего видели кроме нее), Марс закрыл лицо руками, но уже через секунду раздвинул пальцы, давая глазам обзор.
Да пусть он лучше обожжет с непривычки роговицу, чем пропустит этот знаменательный момент! Может быть, это последний свет, который он увидит!
Но потом вспышка потухла, и не успел Марс расстроиться по этому поводу, как пространство преподнесло еще один сюрприз.
В самые грустные и одинокие минуты, Марс, конечно же, надеялся, что кто-нибудь из своих придет за ним. Но даже в самых смелых мечтах его спасителем не был некто лопоухий и со шваброй.
«О, приветик! Как дела? Будешь апельсин?» - эхом отдались слова Януса в его голове.
Очень яркий, настоящий живой апельсин проделал в воздухе дугу, отскочил от марсовой груди и устремился вниз. Лицо Марса выражало весь спектр эмоций, который он когда-либо испытывал – это было жуткое зрелище – и вместе с этим не выражало ничего. Оно было одновременно злым и добрым, радостным и грустным, обиженным и стыдливым.
К тому времени, как апельсин достиг пыльного камня внизу, Марс уже бросился вдогонку. Это как со вспышкой – он ни за что не упустит свой последний апельсин.
Он поймал его в нескольких метрах от Януса и принялся любовно стирать пыль с оранжевой кожуры.
Слова в голове Марса не унимались. Он видел, как рот Януса открывается – наверняка из него вылетали слова, наверняка они складывались в связные и осмысленные фразы, но до Марса они доходили с задержкой и помехами.
« О, приветик! Как дела? Будешь апельсин?
О, приветик! Как дела? Будешь апельсин?
О, гроборог! Как дорога? Будешь хищную бабочку?
Ты даже не представляешь, что мне апельсиновое поле, пока я молчу. Дорога оказалась девочкой-расческой. Поверь, говорящее облако слишком ужасно, чтобы разгадывать загадки ядовитых скорпионов. Ты умер, чтобы вспоминать. Будешь апельсин? Хочешь знать причину, по которой ты все еще умер? Местные теперь называют меня Якотекутлем.
Я все еще жив, а ты умер.
Я всегда стою рядом с дверью.
Будешь апельсин?»

- ЗАТКНИСЬ! – прокричал он, швыряя апельсин в воду (ну вот, он упустил его). Весь его спектр эмоций сузился до одной единственной ярости, а с нижней губы свисала одинокая струйка слюны.
Он зажмурил глаза, и голос в его голове утих. Тишину и пустоту теперь нарушали только чихание собаки и запах Януса и апельсинов.
Марс простоял так какое-то время, а потом медленно открыл правый глаз. Удостоверившись, что его заново обретенные чувства больше не атакуют тонны информации, он открыл и второй. Провел ладонью по лицу, а потом вздохнул и сел на камень слева от Януса.
- Я это не тебе, - собака, отхаркнув кожуру, с упреком посмотрела на обоих богов. – Знаешь, я рад, что ты вернулся. В смысле, вместо Бруно. Хотя мне всегда было плевать на вас обоих.
«Кроме того случая. Кроме тех двух случаев»
В какой-то момент Марсу показалось, что Янус вовсе и не спаситель. Может быть, он пришел просто поговорить.
Эта догадка должна была его пугать, но не пугала. В конце концов – этот день  (а точнее будет сказать – временной промежуток) уже оказался хорошим: Марс увидел свет, потрогал апельсин и встретил бога из родных краев.
- Как я выгляжу? – с этими словами Марс глянул на Януса. На его всклокоченные волосы, с которых стекала вода, на апельсиновые бусы и мокрое цветастое пончо. – Хуже, чем ты?
Не то чтобы Марс так сильно переживал о своем виде или не знал, насколько он ужасен. Он просто подготавливал их обоих к серьезному разговору.
- Это ацтекское место, так ведь? А какой сейчас год? Мне кажется, прошло не меньше десяти лет с того момента, как меня…  как я здесь оказался, - «меня убили» - прозвучало бы ужасно и очень жалко. Марс смирился со своей смертью, но не был готов сказать об этом вслух.
Он посмотрел на Януса снова, и нутро его обожгло едкой завистью. Почему один из них всю жизнь сражается и проливает кровь, а в конце умирает, а другой просто открывает двери и ничего хуже сожительства в одном теле с Бруно (и в одном доме с Гекатой, что уж там) с ним не случается? До зубовного скрежета это было несправедливо.
Вот сидит Янус, пышет жизнью и есть апельсины. А вот сидит Марс, и ему не до апельсинов!
В общем, Марс никогда не был хорош в прелюдиях.
- Забери меня. Забери меня с собой. Однажды ты сказал, что из жизни в жизнь зло возвращается как зло. А любовь возвращается как любовь. Ты просил запомнить – и я запомнил. А теперь сделай так, чтобы вернулся и я, - и я приведу с собой войну. Но сначала поем.
Повисла тишина, и рыжая собака повела ухом – сначала левым, а потом правым. Она задрала голову вверх, и ее пронзительный вой взрезал затхлый воздух, всколыхнул воду и привел в движение землю. Ветер нес с берега брызги, серый песок и могильный холод, и Марс понял, что собака воет не от скуки – она зовет.
- Он идет. Быстрее, Янус, - глаза Марса безумно горели, дрожащей рукой он схватил Януса за предплечье и подтолкнул к двери. Был повод для беспокойства – Марс помнил, насколько Аид был силен в своей яме. И знал парочку ацтеков – и эта парочка была еще злее и кровожаднее, чем он сам. – Открой эту поганую дверь!
[SGN]http://savepic.org/6227262.gif[/SGN]

Отредактировано Ares (2014-10-16 22:43:00)

+2

5

[AVA]http://static.diary.ru/userdir/1/4/1/9/1419342/82137652.jpg[/AVA]Всякая история имеет начало и конец. Вещи конечны, явления тоже, бесконечна, пожалуй, только Вселенная, но и это не факт, а лишь не подтвержденная догадка, не имеющая под собой ничего кроме основанных на слепой вере предположений, допущений и оговорок, свидетельствующих единственно о том, что исхода как такового попросту никто не видел. Но если нечто скрыто от твоих глаз, находясь за пределами твоего разума, это вовсе не значит, что оно не существует объективно. В этой связи было бы чрезвычайной нелепостью уверовать вдруг в вечную жизнь, затейливые инкарнации и прочую фантасмагорическую галиматью, что иногда произрастала в умах представителей людского племени. К счастью, ацтеки этой ментальной хворобой отродясь не страдали, еще при жизни ясно осознавая неминуемую конечность оной. Такой подход казался чрезвычайно удобным, особенно для того, кто сам представал в образе жизненной антитезы, одним своим существованием зарубая на корню всякие возвышенно-поэтические настроения, в разные времена то и дело поселявшиеся в сознании отдельных представителей рода человеческого. Но как бы то ни было, был свет, и была тьма. Ни одно из состояний не могло властвовать единолично и бессменно – об этом рассказывали мифы, это подтверждали естественные процессы природы, да что там – это доказывал даже принцип работы электрической лампочки, о которых нынешняя смертная оболочка любой божественной сущности была прекрасно осведомлена. Так к чему отрицать очевидное? Давайте будем реалистами. Ацтеки были, с рождения уживаясь с мыслью о неминуемом и ясно представляя, что их ждет за чертой.
В Миктлане не было случайных прохожих, заплутавших путников и просто ошибившихся дверью. Случайности Миктлантекутли отрицал как класс – их не могло быть, просто потому что не могло быть никогда, и именно в заданных условиях всю ту череду кровавых, полных ужаса и фатальности испытаний проходили все, кому предначертано было закончить свои дни в ацтекском подземелье холода и тлена. Души, вернее то, что от них оставалось, добирались до девятого круга преисподней и не стреляли глазами в поисках гипотетических путей к отступлению. Не искали они выхода и в первые мгновения своего падения во мрак. А себя самого владыка Миктлана вовсе не ставил на одну ступень с кровожадными монстрами и коварными злодеями, что норовят изувечить ближнего только в угоду собственному извращенному удовольствию. Он был таким, каким был; таким, каким его сделала паства. Не он создавал мир, в котором заправлял всем. За это в ответе были те, кто верил, кто поклонялся, кто даровал ему в конечном итоге величие, и кто, по всей видимости, сознательно желал, чтобы облик смерти имел лишь самое смутное сходство с человеческим лицом. А коли так, уместно ли теперь идти на попятный?
Надсадный собачий вой эхом разносился по подземелью, звоном отражался от каменных стен, потоком сочился сквозь ущелья, взвесью собирался в низинах, запинался о камни, и, наконец, дождевыми червями заползал в уши, возвещая о необходимости вновь сыграть роль радушного хозяина. Миктлантекутли появился в черном пятне небольшой скальной ниши, постоял некоторое время, скрываясь в тени. Путники, добиравшиеся до дверей его чертога, обыкновенно вели себя смиренно и тихо, принимая свершившийся факт как данность. Это было настолько естественно и однообразно, что давно уже не вызывало сколько-нибудь ощутимого интереса, но в этот раз стандартная схема оказалась нарушена.
Две фигуры в дальнем конце каменной галереи как-то непривычно шумно возились, препирались друг с другом и в целом создавали впечатление субъектов чересчур деятельных для измотанных тяжелой дорогой усопших. Мало того, от гостей исходила некая особая аура, не имевшая ничего общего с мутно-серой субстанцией, равномерно обволакивавшей подавляющее большинство являвшихся «на ковер» к владыке покойников. Дух смерти, окутывавший этих двоих, казался, будто бы вымазанным в чем-то липком, тягуче дурновкусном и противно саднящем глотку. Миктлантекутли невольно поморщился, подавляя нестерпимое желание сплюнуть заразу – иной раз собственное не в меру подвижное воображение страстно желалось самолично заточить где-нибудь на самом дне нижнего уровня преисподней, под толщей тысячелетних ледников, растопить которые было не под силу даже всепрожигающему небесному светилу.
Ацтек мысленно сосредоточился на монотонном вое собаки – это всегда действовало безотказно, очищая разум и приводя мысли в порядок – и по очереди задержал взгляд на каждом из гостей, пытаясь определить природу нежданных раздражителей. Один даже не был покойником – бог-чужеземец, за каким-то бесом явившийся в Миктлан. Такое случалось и прежде: даже боги находили дорогу под землю, когда им что-нибудь было нужно.
Впрочем, внимание владыки очень скоро переключилось на второго посетителя – этот был мертв, но его изрядно потрепанная лабиринтами преисподней душонка вызывала стойкое отвращение, отчего страшно хотелось вышвырнуть оную вон и одновременно изничтожить прямо здесь и сейчас. Владыка всегда знал, какие именно силы спроваживали умершего в его обитель. Должен был знать, хотя бы для того, чтобы пресекать поток неугодных.
«Воин…» – догадался ацтек, медленно раздражаясь от неприятного осознания того факта, что новые веяния этого «дивного» мира посмели запустить свои гаденькие щупальца даже в его веками нетленную обитель, перевернув привычный ход вещей с ног на голову. Миктлантекутли категорически не жаловал убиенных. Не из чистоты помыслов да неразделенного сострадания. Они были для него попросту бесполезны. Лишнее барахло, которое некуда пристроить. Эти отравленные всепроницаемой волей к жизни души раньше срока почивших являлись ошкуренной до костей шелухой – обезвоженной, иссохшейся и крошащейся от одного лишь неверного прикосновения. Бессмысленная кучка антропоморфного хлама сомнительных свойств и крайне нетоварного вида. В этих загубленных жизнью душах к моменту их отторжения не оставалось ничего – отработанный продукт, вторсырье, обесцененное варварской ненадежностью технологии первичного производства. Даже кости их оказывались настолько хрупки, что не годились в качестве строительного материала. Души, оскверненные рубящей дланью жизни – они с натяжкой подходили разве что для загробного перегноя. Вот только увеличение плодородного слоя смертоносных почв родного жилища значилось последним в списке насущных забот владыки преисподней.
Суета на том конце галереи усилилась, и незадачливые путники слишком уж недвусмысленно попятились в сторону двери.
– Уже уходите? – самым невинным тоном осведомился ацтек, представая наконец перед взором чужаков. – Ваша культура разве не учит элементарным правилам вежливости? Неужто мама не говорила, что негоже уходить, не попрощавшись?
Миктлантекутли неспешно приближался к гостям. Распустившееся было раздражение, теперь стремительно чахло и увядало, уступая место праздному любопытству – в конечном итоге из всех неудач нового мира при должном проворстве удавалось извлекать массу невиданных доселе бонусов, что нередко ощутимо скрашивали быт.
– А вы затейники: надумали удрать, даже не поздоровавшись, – ацтек хищно оскалился, останавливаясь в нескольких шагах от богов.

Отредактировано Mictlantecuhtli (2014-11-27 20:35:51)

+4

6

Страх Марса был почти физически ощутим – он пульсировал, как кипение, способное вылиться в насилие. Нахождение в Миктлане, рассудил Янус, само по себе есть чередование скуки, страха и насилия. Оно изнашивает даже бога, делает его старым. Ожидание смерти – всего лишь долгое томление, ведущее к кульминации. И Янус должен будет сделать всё, чтобы эта кульминация не состоялась.
Он вдруг ожил, начал предсказывать чьё-то появление и заставлять открыть дверь. В такой ситуации самое глупое – уточнять, кто именно идёт.
– Кто идёт, Марс?
А он и не претендовал на звание «Интеллектуал текущей эры».
Впрочем, ответ появился сам – вышел из сумрака с хищной улыбкой на губах и холодом в глазах. Янус тут же поддержал разговор:
– О, у меня нет родителей. У меня есть только тёща, и хотя она скала, я уважаю её право на самоопределение. Ещё у меня есть тесть – густая борода, комплекс младшего брата, любит водные виды спорта.
Поскольку открывать что-либо, помимо новых горизонтов, было поздно, Янус увлечённо оглядывался вокруг – крутил головой направо и налево, ходил вдоль берега и даже пустил камешек по воде, победно вскрикнув, когда тот вспорол поверхность семь раз подряд. Он даже попытался дать «апорт» собаке, но та покачала головой, как бы давая понять, что в другое время, при других обстоятельствах...
– А у вас тут миленько, – заявил Янус появившемуся из тени богу. – Мало кому удалось бы подобрать столько оттенков серого, но вы отлично справились!
Наконец остановившись в одной точке пространства – надолго ли? – он сложил ладони перед грудью и слегка поклонился, словно отдавая должное вкусу хозяина. – Право, мы заскочили только на минутку и уже собирались уходить – негоже беспокоить хозяев по мелочам. Вот вам апельсин – в нём много витамина С, а ещё он круглый и оранжевый, – Янус снял с гирлянды ещё один фрукт и протянул его Миктлантекутли, для чего пришлось подойти к тому – отличный предлог разглядеть ацтека вблизи.
И когда Янус оказался рядом, неуместно жизнерадостный, с протянутым апельсином, на несколько секунд осталась только тишина, капающая, как сок из сломанных ветвей. Возможно, болтовня и улыбка балагура могла бы сбить Миктлантекутли с толка, но глаза Януса оставались серьёзными – разноцветные глаза на тысячелетия старше лица, которому принадлежали.
– Всё это – большая ошибка, – тихо сказал он, не отводя взгляда от ацтека.
Янус вдруг почувствовал себя так, словно он – единственная преграда на пути Марса к вечному прозябанию в ацтекских анналах.
Ему не понравилось.
– Наша смерть носит другое имя. Ты же видишь – мы не принадлежим твоему миру. Пожалуйста, позволь нам уйти.
Раз вежливость здесь ценится так высоко, то почему бы не попросить по-хорошему? Но что-то подсказывало Янусу, что простое «пожалуйста» не станет их карточкой «выход из тюрьмы».
А вот апельсин мог сработать.
– Ты слышал историю об Орфее и Эвредике? Я ни на что не намекаю, скажу лишь, что отлично умею не оборачиваться. Могу не оборачиваться по часовой стрелке и против. Про меня даже написали песню: «Он шёл тропой... тра-та-та... Был вечер... что-то-там... Он не обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть, не обернулся ли он». Музыка так себе, но для Моцарта это был не лучший год. Ему повсюду мерещились люди в чёрном.

[AVA]http://savepic.org/6357438.png[/AVA]

Отредактировано Janus (2014-11-02 07:54:32)

+3

7

Рыжая гадина умолкла также внезапно, как и подала голос, и вместо собачьего воя в пространство хлынула тишина. Марса пробило мелкой дрожью, а полумрак под ногами хорошо освещали его влажные, горевшие страхом и безумием глаза.
- Не знаю, - коротко бросил Марс, и он тоже не претендовал на звание интеллектуала текущей эры.
Ответ прояснился сам собой - уверенно шагнул навстречу богам. Из под опущенных век Марс видел только его ноги, ощущал забирающийся в ноздри могильный душок, и этого было достаточно, чтобы желание увидеть местного "хозяина" целиком отбило напрочь.
Все, что Марсу было нужно для счастья и долгих веков жизни - это развернуться и уйти. Конечно, жаль, что он умер, но и в этом есть свои плюсы - он мог перебрать все способы, один за другим, пока не доберется до того, который поможет ему проложить дорогу домой. Все это он втолковывал себе как мантру - повторял про себя из раза в раз пока не начал шептать вслух и не поймал себя на этом.
Он успел одернуть себя до того, как его его ладони сомкнутся на ацтекской шее. Вместо этого они сомкнулись в кулаки.
Марс был не очень хорош в разговорах, но если требуется набить кому-то морду - мало кто справится лучше него!
Впрочем, дать волю рукам ему помешали: Янус думал, что его язык справится и с этим.
Язык у него, конечно, матерый, но Марс все равно не доверил бы ему свою жизнь. Если бы она у него была. А поскольку у него ее нет, он стал ждать.
Ему всегда казалось, что Янусу требуется кто-то, кто будет останавливать его в нужный момент. Например в тот, когда он начинает петь. Потому что когда Янус начинает петь, он становится потерянным для общества.
Марс закатил глаза, а потом почувствовал острую потребность спасти ситуацию:
- Мама говорила мне вот что: "В любой непонятный момент - сразу бей. Потом можешь подумать, но сначала - бей!", а еще "Занимайся спортом", - его голос, взгляд и даже грязь на лице были очень злыми. - И вот я здесь. Так какой толк в том, что говорила моя мама?
Он шагнул навстречу ацтеку, заглянул в его пустые глазницы, и от того страх по телу прошел дрожью. Ацтеки были жуткими людьми, раз придумали таких богов.
- Послушай, - он пытался собраться с мыслями, поэтому помолчал какое-то время. Спустя столько лет ожидания Марс не готов был так много разговаривать! - Я оказался здесь случайно. Я вообще не могу умереть - люди все еще в меня верят.
Он произнес свои слова еще раз, про себя. А ведь он действительно не мог так просто умереть! Но будь это так, сила ощущалась бы в руках. Будь он жив, он смог бы выбраться сам.
Все это было очень сложно.
- Если ты отпустишь нас, мы уйдем без боя.
Марс внимательно смотрел на ацтека, ожидая ответа, какой-то реакции, меча, который прорезал бы острием темноту и глотку…
Вместо этого темноту прорезал свет, и одним богом в пыльной ацтекской преисподней стало больше.

+3

8

[AVA]http://sa.uploads.ru/mlvBK.jpg[/AVA]- П-парни, может не надо? – запинаясь и упираясь руками-ногами в косяк шлюза самолёта, как бы невзначай заметил Уильям Лопочли с вопросительными интонациями, требующими ответа в положительном ключе. Когда с реверансами, сэрами и прочей приятной дребеденью. В такие моменты обычно можно успеть сбежать.
На самом деле подобная хрень могла и не произойти.

Всего пару часов назад Уицилопочтли садился на рейс за номерок три тысячи сорок два и был преисполнен радостью, что начальство разрешило даже побыть в отпуске несколько дней на месте завершения доставки. К сожалению, конечно, не удалось взять свою ласточку, но тут уж ничего не попишешь, так как с питомцами лететь нельзя, а товарищ Уилли был законопослушным богом.
Всё радовало в поездке: и мягкие удобные кресла, и отсутствие соседей по месту, и приятные дамы, что услужливо спрашивали о необходимости чего-нибудь. Божок смущённо улыбался и отказывался, что возводило его в абсолют в качестве потребителя. В последнюю минуту посадки на борт взошло несколько человек в длинных невыразительных плащах. Почему-то данная деталь гардероба топорщилась в неожиданных местах, но что взять с плебеев. Это мог с уверенностью сказать такой носитель чистой духовности, как ацтекский мужчина средних лет, не обременённый грузом ответственности женитьбы.
Пилот пожелал приятного полёта, стюардессы попросили отключить мобильные телефоны, а всего через несколько прекрасных и животрепещущих мгновений те же самые люди в плащах тактично попросили всех заткнуться и приготовиться сотрудничать с террористами. Определённо, полет обещал быть захватывающим. Люди, которые испуганно вжимались в свои сиденья, не могли проронить и слова, так как прекрасно понимали, что именно топорщилось под плащом. Безликие террористы, как истинные рыцари, принимали во внимание смирение граждан, поэтому вяло наблюдали за происходящим, кроме двух активнодействующих персон.
Один из разбойников с большого полёта гордо носил маску порванного клоуна. Нет, действительно это была жуткая маска, совершенно лишённая вкуса. Да и кто в здравом уме такое оденет на голову? Данный тип невежливо попросил пилота выполнить его нехитрые требования, а не то в ком-то станет на несколько негостированных отверстий больше. Уицилопочтли изо всех сил пытался услышать, что конкретно входило в ценные указания, но получалось расслышать лишь невнятное «блргхеньги», «аглдраложники» и совсем непонятное «ихлыбыдертвы». «Очевидно, иностранец», - лаконично подумал бог войны, успешно начиная свой нелёгкий путь по тропе криминалистики и детективизма, пробуя себя в доселе неизвестном направлении деятельности.
Второй негодяй, не лишённый чувства прекрасного, нацепил себе на голову точную копию того же элемента тела Давида Великанонизвергающего. Бандит заигрывал с дамами в форме, рассказывая им сказки про кишочки и желудочки, прибавляя в красках о сердечках. Женщины и девушки закатывали глазки, теряли сознание и падали на его сильные руки, которые не спешили ловить особ женского пола. Как самая романтически настроенная личность на борту, подлец заслужил несколько сотен незримых и ничего незначащих звездочек у Лопочли.
Единственное, что доставляло дискомфорт –  ощущение тревоги. Как бесконечный лай собаки, которая никак не может остановиться и всё тявкает, разрывая тебе барабанные перепонки. Этот лай начался ещё на посадке, но тогда он был едва различим в гудении турбин летательного аппарата. Однако сейчас мерзкая собачонка надрывно вопила и совершенно не собиралась замолкать. На самом деле, это могло значить лишь одно. Кто-то чужой спустился в Миклтан. Ну и хозяин подземного мира не спешит к гостям.
На самом деле Миктлантекутли был довольно занятным товарищем, которого хотелось упорно сторониться и избегать, пока это не вызовет в нём интерес. Потом можно было переходить на плавное общение, спрашивать о жене, покойниках, планах на будущее.. Но Уилли особенно никогда толком и не общался со скелетообразным собратом, поэтому могли возникнуть на самом деле непредвиденные трудности. Плюс этот раздражающий лай. Видно дело совсем тухло, раз кто-то показался в ацтекском царстве мёртвых, а значит, нужно было вмешаться. На всякий случай. Для профилактики.
- Простите, сэр.., - начал было обращаться Уильям, как его тут же скрутили доброжелательные люди.
Сегодня ацтек был настроен положительно, поэтому во всём видел прекрасное, даже в том, что он должен был стать показательным примером того, что будет с теми, кто будет вякать что-то вслух.

И вот мы вернулись к мужчине, который ножками упирался в салон самолёта. Его тело не спешило покидать уютное помещение, поэтому отчаянно сопротивлялось.
- Давай из салона, - напыжившись, шипел один из лиходеев, отковыривая цепкие пальцы Уилли, которые вполне себе добротно оставляли отпечатки пальцев на металле в прямом смысле этого слова.
- Моё последние желание, - напомнил всё тот же ацтекский божок, намереваясь сражаться до победного конца. Почему-то никому и в голову не пришло, что можно запустить пулю в эту неугодную голову.
- Ладно, - сдался один из главарей, за что получил ещё несколько невозмутимо ненастоящих звездочек одобрения.
Через минуту в Лопочли кинули зонт-трость, который тут же был схвачен божественными лапками. Подготовленные к этому моменту негодяи со всей силы толкнули мужчину, вымещая его из салона. Разумеется, ацтек выпал.
Падая куда-то вниз к грешной земле и сжимая зонт в руках, Лопочли оценил свои шансы на выживание, если вдруг он достигнет точки соприкосновения с поверхностью. Получалось не очень красиво, но в целом так, как надо. Тут главное в таком деле подобрать нужное время и раз уж понадобилось в подземный мир, то почему бы и не воспользоваться моментом? На самом деле попасть в загробный мир можно было и не таким экстравагантным способом, если уж разбираться по существу.
Ацтек усмехнулся медленно летящим облакам, расправил руки, будто крылья и неожиданно исчез в ярком луче дневного светила. Через один взмах ресниц стороннего наблюдателя, он снова летел в голубом безоблачном небе. По сути, это место так и называлось – «Голубое небо», хотя и носило гордое название Иихуикатл-Хохоачо. Измерение, в которое успешно просочился бог войны, было его собственным, где по совместительству обитали души воинов, которые колесили безразмерные небеса, взмахивая своими крылышками колибри. Как и любое другое райское измерение из всех Тринадцати небес, оно подчинялось своим законам, поэтому было бесконечным. Впрочем, Уильям летел ещё ниже. В пугающую темноту, что зияющей дырой обозначала вход на более нижние уровни сложного мироустройства ацтекского пантеона.
Так как падать в темноте не комфортно, мужчина из левой руки запустил сияющего светооленя. Тот радостно проскакал куда-то вниз, исчезая из поля зрения, чем вызывал приступы неконтролируемой печальки. Следующими существами, которых выпустил Уильям, были: медведи, лебеди, ягуары, бабочки, змеи и колибри. Самым удачным вариантом, как ни странно, был последний.
И так как падать в темноте было слишком стремительно, мужчина раскрыл зонтик, значительно снижая свою скорость, чтобы не вмазаться в кого-нибудь на полном ходу. Через несколько сот километров, Уицилопочтли пожалел об этом решении.
Когда же тьма стала уступать место серости, божок напоследок выпустил добрый заряд осветительного зверья, дабы узреть, где же конкретно тусовались заблудшие души. Увидев место пребывания чужестранцев, парень невольно прикусил губу. Эти два осталопа торчали возле самой двери в жилище Миктлантекутли и о чём-то мило общались с хозяином данного места.

Добрый ацтекский мальчик слегка поправил свой маршрут, поймав попутный ветер. На самом деле в здешних краях можно было поймать что угодно, было бы желание. А так как до приземления оставалось ещё некоторое время, Уильям воспользовался моментом и поймал здоровый крепкий сон.
Ноги в туфлях плавно коснулись пляжной гравейки, знаменуя прибытие бога солнца в затхлый край мёртвых, а следовательно и его пробуждение. Остро не хватало камердинера, который бы сообщил об этом излишнем событии. Сделав глубокий вздох, Уильям опустил зонт и поспешно закрыл его, мысленно готовясь к неприятной ситуации. На самом деле нужно было разобраться, откуда взялись эти клоуны и что с ними делать дальше.
- Уважаемые, не задерживаем очередь! – многозначительно крикнул бог, продвигаясь к незабвенному трио.

+3

9

[AVA]http://static.diary.ru/userdir/1/4/1/9/1419342/82137652.jpg[/AVA]Вообще Миктлан, при всех стараниях небезызвестного хозяина этого места, надо сказать, тянул на край сказок и чудес с большой натяжкой. Ни черта не тянул, если уж начистоту. Да и все незамысловатые старания местной околомонархической администрации свелись лишь к тому, что, будучи вполне себе полноценным представителем современного общества со свойственным всякой личности, регулярно имеющей дело с жизнезавершением той или иной степени драматичности, чувством юмора типично загробной природы, и оставаясь по совместительству ацтекским божком весьма экстравагантной наружности, но с остро развитым чувством вечного, сущего и прекрасного, Миктлантекутли, повинуясь спонтанно возникшей в его голове навязчивой идее приобщить мертвецкое народонаселение к живому искусству, притащил однажды в родную мрачную обитель купленный за гроши на стоке постер, красноречиво иллюстрирующий приключения неприкаянной душонки в мистическом краю с красивым ацтекским названием. Красочная картинка сопровождалась ненавязчивой «жизнеутверждающей» подписью, однозначно раскрывающей истинную сущность вещей – «Death is a journey». Сей шедевр чьей-то больной художественной мысли был кропотливо оцифрован особо талантливыми новообретенными холопами владыки, размножен и размещен повсеместно в подземелье в виде рекламных баннеров так называемой социальной направленности, призванных, очевидно, мотивировать переселенцев и привносить определенную долю разнообразия в уже порядком приевшийся интерьер. Впрочем, с электричеством и нанотехнологиями в Миктлане было неважнецки, да и не всякий местный страдалец мог похвастаться исключительными зрительными способностями самого бога, а потому немногие сумели по достоинству оценить цветистую многогранность чужого пока еще живого воображения, заботливо укутанную заупокойным мраком. Освещение в Миктлане поддерживалось ровно на том уровне, чтобы незадачливые покойнички сумели-таки худо-бедно различить дорогу на расстоянии в пару-тройку метров, не сшибали черепушками каменные колонны и не топились зазря в водоемах.
Словом, нынешний Миктлан походил более всего на парк аттракционов, где персонал изо дня в день уныло выполнял одни и те же манипуляции, призванные развлекать посетителей, и вся эта тягомотина живо превращалась в будничную рутину, тогда как подлинное развлечение приходилось лишь на редкие моменты, когда в отлаженном режиме что-то давало сбой: кто-то ломал шею, террористы устраивали диверсию, ураган крушил нахрен весь парк в разгар сезона. Вот и сейчас появление в Миктлане незваных гостей сулило нехилый процент свернутых шеек и прочих раскуроченных конечностей, что, в свою очередь, определенно являло собой весьма вольную трактовку синонима незаурядности.
Ацтек, чуть склонив голову на бок, с кривой усмешкой наблюдал за действиями посетителей. Те, надо сказать, оставили наконец в покое дверь и принялись спешно сетовать на ошибочность своего здесь пребывания. Незадачливых божков несло почти безостановочно, но Смерти путаный сказ о жизненных перипетиях был неинтересен, а потому Миктлантекутли слушал терпеливо, но вполуха, не двигаясь с места и не выражая ровным счетом никаких эмоций. Последнее, впрочем, было бы проблематично при всем желании: истинный облик ацтекского владыки мертвых физически не способствовал выразительной мимической игре хотя бы по причине отсутствия способных к характерному сокращению мышц. В этом плане, будучи в человеческом обличии, божеству открывалось куда больше возможностей красноречиво выражать свою реакцию на те или иные вещи, но, видимо, люди априори разумели Смерть бесстрастной.
Так же молча взяв протянутый гостем апельсин, владыка повертел его в костлявой руке, сжав спелый фрукт в ладони. Острые когти с приглушенным хрустом прокололи плотную кожуру, легко вонзаясь в свежую мякоть. Резко пахнущий цитрусом сок вязкими бледно-оранжевыми струйками тотчас же сполз по пальцам бога. Миктлантекутли коротко свистнул, подзывая собаку – и рыжее недоразумение с всклокоченной шерстью с ловкостью заправского циркача в прыжке поймало зубами брошенный апельсин. Четвероногая тварь была зверюгой непривередливой и всеядной, что отличалось исключительным удобством в посмертных условиях.
– Интересно, что способствует утверждению мысли о том, будто бы мне есть дело до того, каким образом и по какой причине вы здесь оказались?.. – беспечно отозвался бог, даже не взглянув на своих новоявленных собеседников. Зловеще прищелкивая зубами, он с совершенно невозмутимым видом слизывал апельсиновый сок с собственных пальцев. От сего медитативного процесса владыку отвлек второй неугомонный товарищ, коему неудовлетворенность от собственных воинственных поползновений явно не давала покоя даже после смерти.
Миктлантекутли оскалился, в мыслях же и вовсе презрительно скривившись: как же его утомляли войны с их маниакальной тягой к рукоприкладству и прочему членовредительству. Владыка даже не стал на это ничего отвечать – просто вздохнул, а его человеческое обличие, вероятно, сейчас для пущей выразительности картинно бы закатило глаза – мол, ну стоит ли напрягаться, чтобы втолковать «особо одаренным», что от махания шашкой против Смерти толку чуть? Возможно, он бы даже набрался терпения и объяснил все популярно, но в следующую минуту привычную темноту прорезал луч света – слишком яркий для этих мест.
«Не преисподняя, а проходной двор…»  – сокрушенно подумал ацтек, переводя взгляд в сторону нежданного раздражителя. Во вновь пожаловавшем госте Миктлантекутли, как ни странно, признал собрата. Наверное, постарайся владыка мертвых чуть усерднее, он даже сумел бы изобразить наигранное удивление, но вместо этого зубастый череп исказил лишь привычный ухмыляющийся оскал.

Отредактировано Mictlantecuhtli (2014-11-27 20:04:42)

+3

10

Было много слов, которые Янус мог бы сказать подземному богу: астролябия, запеканка, ящерица, весло, черемша. Вместо этого он зыркнул на Марса, который своими намеками на кровавую расправу не особенно помогал вести мирные переговоры. Ведь действительно применить силу он бы сейчас не смог. Миктлантекутли это знал, Марс это знал, Янус это знал – рыжая псина, и та догадалась. Иными словами, сейчас Марс напоминал большую зефирину, наполненную тестостероном.
Хозяин Миктлана взирал на них с совершенно кошачьим видом превосходства. Видимо, он так полностью и не избавился от чванства, восходящего к тому обстоятельству, что когда-то на свете существовал народ, поклонявшийся ему. В его глазах сквозила пренебрежительная жалость. И на чувствительного, впечатлительного юношу это могло бы оказать самое скверное воздействие, порождая комплекс неполноценности в самой тяжёлой форме.
Как хорошо, что среди них не было ни чувствительных, ни впечатлительных и уж точно здесь не было юнош.
И всё-таки ацтека можно было понять. Ведь римляне были первыми посетителями Миктлана за сколько – двести? триста лет? Покой этого приюта уныния и тоски явно не нарушали очень давно. Янусу сложно было представить, чтобы кто-то из смертных захотел бы вести полную служения жизнь для того лишь, чтобы после смерти попасть в эту иллюстрацию 50-ти оттенков серого. Всё-таки в том, что касается загробной жизни, надо брать пример с христиан – там вам полноценный аттракцион.
И не успел Янус сделать что-то такое, что вгонит окружающих в краску, как позади них зазвучал звонкий голос и их компания увеличилась на одну штуку.
– В следующий раз умирай в Вальгаллу, – тихо сказал Янус Марсу. – Там хотя бы женщины есть.
Марс вечно думал двумя местами, и эти места всегда ошибались.
– О, мы уже уходим, – выдал Янус самую ослепительную из своих улыбок, и потянулся за шваброй, уютно припаркованной за соседним камнем. – Собирались с другом в путешествие – хотели посмотреть мир. Начали с Миктлана. И надо же – забыли дома фотоаппарат! Всегда удивлялся: поэты так тщательно разрабатывали тему горькой потери. Проиграли всю гамму эмоций, показали нам муки тех, кто потерял отцов, матерей, возлюбленных, детей, богатство, славу, честь, достоинство, кошек, собак, лошадей и даже запонки. И все как один промолчали о фотоаппарате, оставленном впопыхах на прикроватной тумбочке. Самая горестная из утрат, я считаю.
Говоря, он добрался до своей швабры и забрался на камень, вещая уже с импровизированного пьедестала. Янус не очень хотел знать, что будет, если он свалится оттуда в реку. Однажды ему уже доводилось превратить реку в вино, и повторять этот опыт он не особенно стремился. Тем более что ему бы понадобился Дионис, мост и глиняный человек, одна штука.
– А ты на зонтике сюда прилетел? Очень удобно. Удивительно, как много проблем можно решить с помощью зонта, не правда ли?
Янус взлохматил волосы. Они были не особенно длинны, но мужчина в волнении взлохматит что угодно.

[AVA]http://savepic.org/6357438.png[/AVA]

+4


Вы здесь » In Gods We Trust » Незавершенные эпизоды » (01.03.2014) Дай мне полчаса


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC